Обретённое время
https://культура.екатеринбург.рф/common_content/item/theater_post/1232
О премьере «Вертинского» в Свердловской музкомедииСвердловский академический театр музыкальной комедии открыл 94-й сезон музыкальным спектаклем по песням и воспоминаниям Александра Вертинского. Постановка Дмитрия Касимова в прустовском духе бережно и трепетно реконструирует историю русского Пьеро, обнажая её простоту и тем самым позволяя ей укорениться в вечности.
Обращение к фигуре Вертинского для театральной сцены не новинка: синкретический жанр, доведённый шансонье до совершенства, не раз становился пищей для музыкального театра, органично укладываясь в мюзиклы и иммерсивные представления в кабаре и барах. Надсадный лиризм Вертинского ставит для артиста разные задачи, связанные с проживанием ироничной и трагичной натуры и абсолютно конкретного актёрского типажа. Он же иногда наталкивает на рефлексию об этой природе вкупе со своей собственной, как это случается, например, в постановке пермского Театра-Театра, где граница между прототипом и исполнителем значительно размыта. В недавнем успешном спектакле Нины Чусовой в Московском Доме музыки этот типаж препарировали — на голос, несущийся сквозь года и жизненную мудрость, обособленную пантомиму и музыку. Каждая из этих частей жила отдельно в угоду многогранности творческой натуры Вертинского и нежелания стеснять такое сложное сочетание способностями одного артиста. У Дмитрия Касимова же, кажется, задача была совершенно иная.
Здесь важно поговорить не о сценическом воплощении, которое везде примерно одинаково, а о том, как этот материал переосмыслен идейно при тех же театральных средствах. Талант и исключительность Вертинского в постановке Касимова становятся проводником к человеку, причём обезоруживающе простому вопреки его очевидной для всех значимости. На сцене в полутёмном углу — высокий и сухонький, пожилой Вертинский, пишущий письмо домой перед портретом жены Лидии Владимировны и своим последним, предсмертным концертом. У солиста Свердловской музкомедии Ивана Филоненко при заметной внешней схожести с последней звездой Серебряного века хватает тонкости, чтобы не возвеличивать этот образ, а сразу увести его значительно глубже — в наивность, простоту и почти детскую привязанность к семье. Во всё то, из чего, согласно такой трактовке, и появился русский Пьеро.
Структурно спектакль очень напоминает роман «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста. Чтобы обрести себя и свои истинные ценности, герою необходимо продраться через замысловатую ткань собственных воспоминаний. Через их призму зрителя и знакомят с биографией Вертинского: в качестве первоисточника использовались и активно цитировались небезызвестные мемуары «Дорогой длинною» и «Синяя птица любви»; в качестве места действия — пространство памяти, где для отрезка пути длиною в жизнь достаточно пройти от стола кухонного к столу гримировальному. Где цветные дымовые лучи художника по свету Владимира Коваленко воссоздают ощущение преходящей грёзы. Где непременно есть герой маленький, герой «в цвету» и герой зрелый.
А между ними — море, кокаиновый туман эмиграции, война и любовь. Общество фальшивое и общество подлинное: эту разницу, прустовскую текучесть и «германтский» флёр особенно уловила художница Наталья Соломеина, создавшая для шести задействованных в спектакле артистов более сотни исторических костюмов и возможность их менять прямо на сцене. Выбор актёров, к слову, тоже обнаруживает пересечение с Прустом: каждому отведено минимум четыре роли в разные периоды жизни Вертинского, так, что в одном лице воплощается и образ матери, и образ жены, и образ дочери. И Вертинский, и Пруст, по-разному разлучённые с детством и Родиной, до конца своих дней искали во всех встречающихся женщинах материнские черты. А в случайных людях на чужой земле — черты близких.
Камертоном для всего этого становится голос, ранимый и потерянный, стремящийся очиститься от своего амплуа. Стремящийся обнаружить в известном артисте мальчика, который всегда хочет домой. Евгений Толстов, играющий Вертинского в расцвете лет, пусть и грассирует иногда чуть больше, чем это делал маэстро, старается реконструировать в своём подражании его голосу именно это ощущение, которое действительно сложно отличить от привычного лиризма, считающегося частью образа. Исполнение Толстова обнаруживает не модное салонное жеманство или комплексы, которые считались источником певческой манеры Вертинского, но глубоко личную её природу. На это же работает музыкальная канва спектакля, созданная Платоном Газелериди и его джазовым ансамблем, и то, как она вплетена в общее повествование. Так, например, «Ваши пальцы пахнут ладаном» — не посвящение Вере Холодной, которой в этом спектакле вообще нет, но реквием Вертинского по сестре Наде. Призраки семьи, его собственного утраченного Комбре будут идти за ним по пятам, чтобы в конце концов стать точкой невозврата и краеугольным камнем.
Вопрос о том, имеем ли мы право смотреть на гения как на простого человека, безусловно, остёр, но Дмитрий Касимов всё же выбирает развенчать миф Вертинского. Дотошно следуя мемуарам и биографии и не стремясь при этом высказать своё мнение по поводу спорных моментов (скандала с песней «То, что я должен сказать» и подозрительно лёгкого возвращения на Родину при Молотове), режиссёр не делает для шансонье очередного театрального полускандального «бенефиса русского Пьеро». Ограничиваясь воспоминаниями и образами близких, Касимов даёт Вертинскому то, чего тот всегда хотел сам, и предельно чётко объясняет, силами кого и чего память о певце до сих пор жива на самом деле. Обходя острые углы возвращения певца и сосредотачиваясь на теме Родины, Касимов делает и то, чего в силу обстоятельств сегодня очень хотят, но не могут сделать многие артисты в эмиграции: он метафорически возвращает их домой и помогает обрести и утраченное в бегах время, за которое сейчас многие вынуждены бороться.
—
Источник: https://культура.екатеринбург.рф/common_content/item/theater_post/1232
© Культура Екатеринбурга - афиша, новости, репортажи
